Translate fantasy into Russian
Elizabeth Kerner
The Lesser Kindred

Where a normal mind was full of colour and movement to the healer's sight — bright with pain, or dancing with golden joy, or even shimmering grey with fear — Marik's was a field of dry earth: barren, cracked with heat, hard as bone, brittle, and scorched by a blazing, merciless sun.


We are taught to attempt the healing of the mind (it is far harder than healing the body) by countering the vision with its natural opposite as we open a way for the healing power. A mind full of darkness is to be gently, gently introduced to the dawn—nothing sudden, no flaming sunrise that would overwhelm, just a first slight suggestion of growing light that heralds the morning. Often the suggestion is not even noticed by the patient, but with time and talk and much hard work, this kind of healing can take place. While we are working, it is as if we are "there," inside the metaphor, and can feel the results of our own work.


I had tried to heal Marik with visions of morning mist, of low soaking cloud, even (in desperation) with a gentle rain — in each case the "water" of my healing disappeared instantly when I ceased putting forth my power, as if something was drinking it, and the broken brown dust of the vision remained untouched. It was as if he were drinking in all that I could offer but was still dying of thirst, even though I could feel myself getting soaked through as I was working.


This time I drew my power about me — and feeble it looked indeed beside the pulsing blue of Berys's healing mantle — and watched, for we can "see" what is happening even when another Healer is working. The two Healers might not see the same metaphor of the patient's mind, but the effects are mirrored in both.


I was there again, standing on the hard cracked ground of Marik's mind, barren of all life and of all promise of life. I felt Berys stretch forth his strength — and there, a cloud was coming over the sun, and a breeze sprang up. I drew in a deep breath and I swear it smelled of rain.


If you have ever been proud of a small skill, one you have worked long and hard for, and then seen a master of the craft surpass your very best work without the slightest effort, you will know how I felt. Over three full moons of work I had managed several times to put an image of gentle dampness in Marik's mind that stayed with him for an hour or so. Berys had called up a thunderstorm upon the instant.


Deep inside myself, I was uneasy — surely this was too sudden, too rough. A broken mind needs to be brought back gently if it is to regain its wholeness, or so I was taught. However, I could hardly argue with the Archimage of Verfaren. I stood and watched, felt a cold wet wind blow lazily through my cloak, chilling me, and heard thunder far off. The first large drops fell, raising dust as they hit. I could feel them on my skin, cold, heavy, even painful when they struck. They did not immediately change the dryness below my feet, though I could see a few patches of dampness that lasted for an instant before they too fell away.


However, I knew from the feel of the air that this could not last. The drops came faster, heavier—and I was standing in the midst of a downpour, like a bucket being emptied from the clouds. It felt dangerous. I found that I was terrified even as I was fascinated. I suspect I was drenched in the first instant, but I never noticed—all my attention was riveted on the ground.


For ground it was becoming. Nothing could stand against that much water, and even as I watched the cracks filled with dark liquid, the edges softened, and that barren land crumbled into mud. Soon it was a pool filled with more rain than it could hold. I began to fear for Marik and called out, "Lord Berys, enough, surely that is sufficient for now!"


There was no reply, but the rain did not stop and the air grew even heavier. Something began to emerge from the pool.


It was a creature of nightmare, a dragon the size of a mountain. The falling water fizzed and disappeared as it touched the gleaming black skin, but still the rain fell in sheets. The creature stood on its back legs and roared, terrifying — and there was an answering roar of thunder from the heavens, and a spear of lightning split the sky, stabbed down at the dragon and struck it between the eyes.


I was blinded, there in the realm of the mind. I shook myself, drew deep breaths, returned to the waking world, and saw a miracle.

English-to-Russian translation services
Элизабет Кернер
Малый драконий род

В то время как обычный человеческий разум, воспринятый целителем при помощи внутреннего зрения, предстает перед ним в многоцветном движении — он может быть разъярчен болью, сочно вызолочен радостью или подернут серовато-серебристой пеленой страха, — разум Марика напоминал иссохшую равнину: пустынную, покрытую трещинами от палящего зноя, закаменелую и ломкую, обожженную слепящим, безжалостным солнцем.


Нас обучают исцелять разум (что куда сложнее, нежели исцеление тела) следующим образом: мы пытаемся противопоставить одному видению другое, прямо противоположное, при этом открывая путь для исцеляющей силы. Так, разуму, объятому тьмою, следует осторожно — очень осторожно — показать картину рассвета, но только избегая резких оттенков, вроде пылающей зари, которая может оказать тяжкое воздействие, — позволительны лишь первые намеки зарождающегося света, предвещающие новое утро. Зачастую такое осторожное воздействие даже не заметно для больного, однако со временем, общаясь с ним беспрестанно и прилагая все усилия, можно добиться таким образом исцеления. Во время этого мы и сами словно находимся внутри такого воображаемого мира и поэтому чувствуем, приносят ли наши старания плоды или нет.


Я уже пытался прежде исцелить Марика картинами утреннего тумана, низкой слезящейся тучки и даже легкого дождика (когда совсем уж отчаивался) — но каждый раз, стоило мне отозвать свою силу, вся эта «влага» в один миг исчезала, будто кто-то ее залпом выпивал, а в видении оставалась лишь неровная серая пыль, точно и не было всех моих попыток. Казалось, Марик выпивает до капли все, что я ему предлагаю, но по-прежнему умирает от жажды, хотя сам я во время своих бесплодных попыток становился мокрым насквозь.


И в этот раз я воззвал к своей силе, и она обволокла меня голубоватым свечением — но какой же ничтожной казалось оно рядом с трепещущей лазоревой мантией, что окружала Бериса. Я наблюдал за тем, что происходит: мы способны «видеть» все, даже когда работает другой целитель. Хотя двое целителей не могут узреть в точности одну и ту же картину, итог воздействия равно отобразится для обоих.


И вот я вновь там: стою на твердой, покрытой трещинами поверхности Марикова разума, совершенно омертвелой, без какой бы то ни было, пусть даже самой крохотной надежды на жизнь. Я почувствовал, как Берис дал волю своей силе — и вот на солнце уже наползает туча и поднимается ветер. Я глубоко вздохнул и — готов поклясться! — почуял запах приближающегося дождя.


Если вы гордитесь каким-либо умением, к которому стремились долго и упорно, а потом вдруг встречаете настоящего искусника, который без малейших усилий повторяет то, что давалось вам так непросто, — если вы с этим сталкивались, то поймете, что я при этом чувствовал. На протяжении трех лун мне несколько раз удавалось развернуть перед разумом Мариком образ, пропитанный нежной влагой, который держался у меня с час или около того. А Берис в одно мгновение вызвал целую дождевую бурю.


В глубине души мне стало неспокойно: картина Бериса была слишком резкой, внезапной, бурной. А с покалеченным разумом следует обращаться осторожно, мягко, лишь в этом случае возможно восстановить его целостность — так, по крайней мере, меня учили. Но спорить с Берисом я едва ли мог — как-никак верховный маг Верфарена. Лишь стоял и смотрел — и чувствовал, как студеный сырой ветер понемногу проникает ко мне сквозь плащ, отчего по телу распространяется неприятный холодок. Вдали прогремел гром. Упали первые крупные капли дождя, прибивая пыль. Я чувствовал, как они попадают мне на кожу — холодные, тяжелые, даже больно ощущать их удары. Они не сразу преобразили сушь у меня под ногами, однако можно было уже заметить несколько сырых пятен, появляющихся то тут то там и в следующий же миг словно испарявшихся.


И все-таки по состоянию воздуха я чуял, что долго так продолжаться не может. Капли падали все быстрее и чаще — вскоре я уже стоял посреди настоящего ливня, с небес лило как из ведра. Я почувствовал, что становится небезопасно. Сколь бы ни был я очарован, но в душу прокрался ужас. Подозреваю, что в первое же мгновение я промок до нитки, хотя и не замечал этого: все мое внимание было приковано к земле.


Ибо поверхность под ногами и в самом деле становилась землею. Ничто было не в силах противостоять таким потокам воды — я видел, как трещины переполняются темной жидкостью, края их сглаживаются, и вся иссушенная поверхность превращается в грязь. Вскоре образовались огромные лужи — дождя лило больше, чем способна была впитать земля. Я начал опасаться за Марика и прокричал:


— Господин Берис, достаточно! Наверняка уже довольно!


Ответа я не получил — а дождь все не прекращал, и потоки его становились все обильнее. Образовалось уже целое озеро — и из него вдруг начало появляться нечто.


Это был выползок из кошмара — дракон размером с гору. Струи воды, попадая на блестящую спину твари, тут же с шипением испарялись, но дождь лил сплошной стеной. Чудовище поднялось на задние лапы и ужасающе взрычало — но небеса огласились ответным рыком: раздался оглушительный раскат грома, небо расколола молния — и сверкающим копьем ударила дракона промеж глаз.


Я был ослеплен, находясь в этом мире внутри чужого разума. Встрепенувшись, я сделал пару-другую глубоких вздохов, возвращаясь в настоящий мир, — и тут узрел чудо.